Не нравится в СССР

fear

Страх


Чувство страха

Анна Богатырева (Волгоград, 1982-1983 гг.):

Помню, как я по старому сборнику для массовиков-затейников разучивала в комнате по нотам песню про Сталина и Мао. Мама и бабушка пришли из кухни и сказали, что это запрещенная песня. Сами отнесли ее к разряду запрещенных. Бабушкиного папу взяли под Рождество (Он как раз принес в дом ёлку, думаю, еще к 25 декабря). 30 декабря - дата его смерти. Понять можно.
Я потом долго боялась петь из пожелтевших сборников - вдруг запрещенное. Например, про славное море, священный Байкал... священный же, вдруг про религиозное мракобесие. Мне было 8 лет.

Варвара Ольга Каменских (Брянская обл., Дятьковский р-н, дер.Будочка, 1982):

1982-й, жили в деревне, пошли с сестренкой гулять в поля, грызли зернышки из пшеничных колосков и собрали букеты - колоски с васильками. Идем по дороге, поем ... навстречу старушка. Вдруг она, как безумная, начала ругаться, кричать, старалась ударить по рукам, выбить из рук наши букеты. Очень испугались, обиделись, убежали. Только много лет спустя, когда в школе проходили про закон 7/8, поняла, что это было. Бабушка за нас испугалась - слишком хорошо помнила, чем могло обернуться - сорвать для себя несколько колосьев в колхозном поле. Столько лет прошло - а она все боялась и помнила, жила в этом страхе и за нас, маленьких девочек, испугалась.

Людмила Гоук:
А я помню, что бабушка запрещала любое растение приносить с полей чужих. Я думала, это какое-то карельское поверье, а потом узнала, что она просто боялась тоже. А ещё рассказывала про брата, он приезжал и все время повторял, ни с кем не говорите, просто молчите, если хотите выжить.

Людмила Новикова (Москва, 1970е-нач.1980х):

Вот думаю про страх, и трудно формулировать. С одной стороны он был: все общество боялось говорить свободно, боялось делать то, что запрещено, жило по принципу, что лучше не вылезать. И когда мне впервые показали здание КГБ на Лубянке, то сказали, что это ужасное здание. А в анекдотах КГБ всегда всемогущая и всепроникающая сила. 
А с другой стороны, постоянного страха, того страха сталинского времени, когда любого могут взять в любой момент, уже не испытывали. Скорее наоборот: были довольно четкие правила игры, и если ты их не нарушал, то в общем мог быть спокоен.
  Это, пожалуй, единственное, что выгодно отличает брежневское время от сегодняшнего дня (когда можно попасть непонятно за что, например, работая в компании, на которую наехали, или оказавшись рядом с оппозиционным митингом). Вот пытаюсь вспомнить, когда бы я в брежневские годы боялась "по политическим мотивам" - и не могу. Если и делала что-то запрещенное, то это было более-менее надежно и безопасно. Может, конечно, из-за молодости не боялась, не знаю.
Но один мой родственник пережил очень неприятные моменты. Ему дали на ночь Солженицына (тогда запрещенную литературу обычно давали на одну ночь, чтобы снизить риски и больше народу прочло). На утро он должен был встретиться со знакомым на площади и вернуть книгу. И вот стоит он, ждет, а знакомого все нет, опаздывает. И вдруг видит, как прямо к нему направляется милиционер. Вот тут, по его словам, ощущения были не из приятных (за "Архипелаг ГУЛАГ" тогда сажали). Но милиционер просто попросил прикурить. Такая история как из фильма про подпольщиков. А ведь обычные люди были, даже никакие не диссиденты. 

Людмила Гоук:
Страха у нас, нет, не было, а у родителей был. Я узнала о судьбе бабушки и дедушки только во взрослой жизни, свекровь, 1946 года, всю жизнь от всех скрывала знание финского языка, такой был молчаливый страх, незаметный для окружающих.

Sebastian Pereira:
Да ладно, этот страх можно убить только через пару поколений, свободных от него. Он будет какое-то время передаваться как часть культурного кода.

Dmitry Karpinsky:
Это явление я тоже помню!

Ольга Харитонова:
У родителей страх был. Мама мне всю жизнь твердила:"Молчи, молчи, не высовывайся". А у меня уже нет.

Виктор Иокиранта (Урал, Пермская обл., 1960-1970-е):

В 60-е, 70-е мы (15-18 летние) совсем не боялись ни милиции, ни Комитета, не знали фамилий секретарей горкома партии и горисполкома. Слушали радиоголоса из США и всё, что ловилось на коротких волнах. Китай тоже вёл передачи вражеские, но на средних волнах. Никаких книг запретных у нас не было. Как говорится, кроме водки ничего, проверенные наши товарищи. Дрались, пили, интересовались зарубежной музыкой. Считали, что СССР вечен, главной задачей было избежать тюрьмы за драку. Это я про Урал, Пермскую область. Мой круг общения был ПТУ-шники и учащиеся техникумов.

Dania Yakhina (Ташкент, нач.1970х):

В эпоху Брежнева у нас, у молодых, был полный пофигизм на всё, что творится вокруг нас, нас интересовало что Там. Новые течения, новые группы, их мода... Было отчаяние, что у нас этого нет и не будет никогда. Один раз я не столько испугалась, сколько очень удивилась, что такое может быть вообще. Было самое начало 70-х, я, ещё совсем юная девушка, шла с моим молодым человеком по центру Ташкента, мы что-то обсуждали, беседовали, мимо большого серого здания, огороженного железной узорной оградой. Уж не помню, о чём мы говорили, и что я сказала, но мой парень вдруг сжал мою руку и пальцами соорудил замок на своих губах. А пройдя это здание, он спросил, знаю ли я, мимо какого заведения мы прошли? И посоветовал помалкивать, проходя мимо него. Нет сомнений, что прослушки стоят там где угодно, даже на одном из металлических завитков ограды. А вот то, что боялись мои родители, моя бабушка с дедушкой, мои дяди....., это я уже узнала позже. Мне всегда было интересно узнать у них о наших предках, их прошлом, но мама, бабушка всегда отвечали:-"А, всех изничтожили!" На вопрос кто, отмахивались:-"Эх, кто...ну, кто!" Я не настаивала. Очень жалею сейчас. Им ведь было что рассказать, но одни боялись, другие - подписывали бумажку о не разглашении...

Natalya Trembeth:
Мои родители как в рот воды набрали, и никогда я не слышала от них откуда наши корни, и все мои вопросы оставляли без ответа. Только в 40 лет я узнала о реабилитации семьи моей мамы и начала поиски где, что, когда!

Александр Теущаков:
Трагическая история была у моих предков: прадед участвовал в Колыванском восстании крестьян против совдепов в 1920г. Дед был репрессирован в 1938г. Прадед сидел на Соловках, а дед отбывал срок в ГУЛАГе. Отец ничего подобного не рассказывал о них, а только в 1988г., когда я дал ему прочесть заметку о Колпашевских захоронениях расстрелянных репрессированных людей, поделился своей тайной, но и тогда просил никому об этом не рассказывать. Страх сидел в нем не только за себя, но и за трех сыновей, которые могли пострадать от жестокой власти за свой язык.

Виктор Иокиранта:
Мои родители никогда не говорили о том, что им не нравится Советский строй. Я многое узнал от них нового лишь после краха СССР. Да и то, отец советовал много не болтать, так как был уверен, что перестройка эта ненадолго, и всё вернётся к прежнему. Как он считал, перестройка придумана, чтобы довыявить недовыявленных врагов. И отец, и мать были жертвами коммунистических репрессий, имели на этот счёт удостоверения. Мой отец до последнего пугался от звонка в дверь, его отца забрали, когда ему было 7 лет.

Dmitrii Kouznetsov:
Меня родственники просили не задавать вопросов учителям. В стиле, "спроси меня, я отвечу, а учителей злить не надо".
Я старался. Но потом заметил, что родственники тоже уходят от моих вопросов, не отвечают (...) Родственники боялись и уходили от ответа. Тогда я опять стал спрашивать учителей. У меня есть зарисовки того, что с ними при этом происходило. Они белели, краснели, бледнели, зеленели, чернели. Они становились в тупик, садились в калошу, садились в лужу, хренели, лезли в бутылки, кипятились, взрывались, зверели, выходили из себя, приходили в ярость, стучали в КГБ. Потом педсовет вставал на уши, а директриса метала икру. За такую деятельность (или бездеятельность, что допустили вопросы), им потом в РОНО вставляли длинное перо.

Многих родственников огорчали мои вопросы в институте. "Выпендриваешься вместо того, чтобы подумать о семье". Коллег тоже. "Ты что, сам не понимаешь? Ты что, хочешь, чтобы лабораторию разогнали?" Но ни один из родственников, друзей, коллег, предупреждавших меня об опасности, не сказал прямо:"Мы живём в фашистском государстве...” (...). Предполагалось, что если я этого не знаю, то мне будет легче скрывать мои догадки от агентов КГБ.

Я видел странное явление и начинал его исследовать. То есть пытался узнать то, что родственники пытались скрыть.

Думаю, что правильной была бы не рекомендация "того не говори, с тем не общайся", а информация. В частности, про советский фашизм. Предупреждён - значит, вооружён.

Мария Белкина: Лично я в брежневское время боялась, боялась постоянно. И для меня перестройка означала две удивительные вещи - я перестала бояться и не стояла в вечной оппозиции к государству. Вдруг в газетах, журналах, по телевизору стали писать и говорить то, с чем я была согласна! Потрясающее чувство! Такой эмоциональный комфорт…

Inna Vokler:
Моя мама нас торопила с отъездом, не верила, что границу не закроют. В свое время в 30-х им удалось удрать из голодающей деревни. Прошло 30 лет, пока открыта.

Алиса Чижик:

Со слов родителей знаю, что людей "забирали".. потом о нем (даже в семье) старались не говорить, при людях по крайней мере. А если о ком-то говорили "его забрали", то никто и не упоминал больше, всем было понятно, что скорее всего – навсегда.

Страх войны

Dania Yakhina (Ташкент, 1960е):

В 1960-х годах нас, ещё маленьких детей, инструктировали о том, как себя защитить, если китайцы всё-таки пересекут границу. Причём, самозащита равнялась нулю, ибо, нам говорили, что китайцев так много, что на каждого из нас даже маленьких, их приходится по 4 штуки взрослых солдат. Этот психоз страха настолько был велик и не только у детей, что когда произошло под утро землетрясение в Ташкенте, почти все были уверены, что началась война и пришли китайцы. Причём, до всей этой полит.аферы между двумя "великими друзьями" уж не говоря о том, что мы были завалены китайскими, очень качественными товарами, у нас было очень много китайцев. Но они вмиг исчезли, когда началась эта заваруха.

Людмила Новикова (Москва, 1970е-нач.1980х):

Читала недавно про военную истерию 1927 года, когда всерьез запасались продуктами и ожидали, что война вот-вот начнется. В 1960-1970е годы ничего подобного не было. СССР официально "боролся за мир", что, конечно, не мешало "присматривать" за соц.странами, а в 1979 влезть в Афганистан.

Но Афганская война вызывала у нас опасения только из-за того, что туда могли попасть наши ребята. Ну и возмущал сам факт, что мы туда влезли. Однако Афганистан был далеко, а незадолго перед ним было какое-то обострение на границе с Китаем. И какое-то время было опасение, не начнется ли там война. У нас в школе ребята даже песню сочинили, как мы будем бить китайцев. И тут, я не скажу, что страх, но какие-то неприятные ощущения были. Потому что китайцы представлялись какими-то непонятными зверскими азиатами. К счастью, это быстро закончилось.

А одна моя очень хорошая знакомая рассказывала совсем другую историю. Однажды в Москве прямо над улицей появились и зависли 2 вертолета. В то время для Москвы это было совершенно необычно. А тут еще и что-то бухнуло вдали. Народ остановился и стал напряженно смотреть вверх, пытаясь понять, что происходит. Она говорила, что в первые мгновения ее охватил ужас: она решила, что напали американцы и началась война. Уверяла, что и люди вокруг были испуганы и, вероятно, думали о том же. Пропаганда против "агрессивного империализма" делала свое дело. Для меня эта история казалась странной: уж на США я бы никак не подумала, слушая почти каждый вечер их "Голос Америки".

Сергей Л. Зверев (Москва, конец 1970х):

Помню, мне, шестикласснику, было действительно страшно, когда в феврале 1979-го Китай напал на Вьетнам. У нас даже устроили в школе собрание по этому поводу с "решительным осуждением гегемонистской политики Пекина". Выступал военрук, говорил, что в военкоматы уже потянулись добровольцы защищать братский вьетнамский народ. Случившийся меньше чем через год Афганистан я воспринял как-то спокойнее. И не могу сказать, что боялся того, что войну развяжут американцы.

Римма Покайнис (райцентр в Кировской обл, 1950е-1960е):

В 1950-1960-ых годах был страх войны. В каждой семье имелся запас спичек, мыла и соли. У моих родителей был небольшой ящик мыла и картонная коробка заполненная коробками спичек.

Карз Драйв (Туркмения, 1970е):

В моём окружении страха войны не было. После карибского кризиса в моем родном городе Иолотань я не знал ни одного человека, даже среди работяг-строителей, в бригаде которых я проработал 6 месяцев после окончания школы, который считал бы масштабную войну между НАТО и СССР реальной возможностью. Уж если из такой серьезной жопы вылезли благополучно, значит, стратегия ядерного сдерживания работает.

Anya Prigozhina-Kirby (Люберцы, 1972):

Помню, пьяная соседка залихватски горловым голосом выпивала частушку во дворе на местной гулянке:
«Раньше славился Китай чаем с мандаринами.
Нынче славится Китай только хунвейбинами!»
В последнем слове она поменяла местами вторую и пятую буквы под радостный гогот аккордеониста. Её версию я и донесла до папы, спросив его, что это такое. Он мне очень долго рассказывал про ужасы в Китае, хотя до этого минуты две потратил на мое обучение правильного произношения этого китайского словца. Кажется, был год 1972й. Я, конечно, сделала из этой истории школьную развлекуху. Подходила к приятелям в 1м классе и просила их быстро повторить за мной мое новое, ставшее любимым, эдакое словцо. Игра быстро распространилась и за пределы нашего класса.

Tina Serova:

Страх был. Когда умер Брежнев, некоторые учителя плакали и ждали войны.

Виктор Иокиранта (Пермская обл, 1960е-1970е):

Судя по моей семье, то моя мама всегда была готова к войне и всегда её ожидала. В доме всегда был запас круп, сахара, соли, спичек, свечей, мыла в значительных количествах. Всё это хранилось в 3-х литровых банках, хотя жили в городской квартире. Родители пережили войну, на их глазах умирали от голода близкие родственники, сами они голодали. Поэтому инстинктивно имели запасы.

Dania Yakhina:

Это, наверное, у всех, не только у вашей мамы. Несчастное поколение, родившееся в голодные года, детство и юность - года военные, молодость опять голод, нищета..., в зрелость вроде как потихоньку жизнь начала налаживаться, бам! - перестройка, бандитские 90-ые ... . Что наши мамы видели хорошего в своей жизни?!

Tina Serova:

К нам на «урок мира» прислали курсанта из военно-политического училища. Он уверял нас, школьников, что война точно будет. Зачем? Не очень понятно. Сам, наверное, верил.

Dania Yakhina:

Курсант - тот же ученик. Чуть постарше школьников. Верил, конечно, наверное.

Tina Serova:

Я как раз сомневалась. Но страх был.

Елена Иваненкова (Москва, 1970е):

боялась войны. У меня бабушка очень любила ребенку всякие апокалиптические истории рассказывать... Она была хорошая и добрая, но малообразованная и при этом верующая. И вот я то боялась потопа во время сильного дождя, то что все сгорит на всей земле... Это совсем в детстве. Ну и когда обострения случались в международных отношениях, все это усугублялось.

Dmitry Karpinsky (Москва, 1960е-1970е):

На моей памяти (помню себя с начала 1960х) никаких страхов войны в семье не было.

Anya Prigozhina-Kirby (Люберцы, 1970е):

У меня в семье тоже не было страхов о войне. Я думаю, это зависело от того, насколько родители верили советской пропаганде о капиталистическом «агрессоре» .

Любава Булгакова (Москва, 1980г):

Помню в восьмом классе, 1980 год, так сильно нагнетали, посмотрела новости и подумала, зачем тогда учиться, если скоро атомная война. Запомнился этот момент.

Виктор Иокиранта:

Все эти военно-спортивные лагеря, игра Зарница, метание гранаты на уроках физкультуры - советское изобретение. До войны (Второй Мировой) был психоз с парашютным спортом.

Dmitrii Kouznetsov:

У меня был страх войны в 1968 году. Я боялся, что чехи к нам приедут на танках и начнут в нас стрелять. Или что у нас будет что-то вроде гестапо, и нас туда будут сажать. Аналогия с Германией 1938го года "висела в воздухе", и я боялся о ней спрашивать. Мой папа сказал: "Вырастешь - поймёшь".

Людмила Новикова:

Пропаганды войны не было, да, "боролись за мир". Но при этом была пропаганда против США и "империалистов запада", которые как раз якобы хотят войны, такие "ястребы", и они-то могут ее развязать. Поэтому у многих страх войны мог быть, при этом они верили, что СССР борется за мир.

Карз Драйв:

Да, согласен, что сказкам про разжигателей войны многие верили. И не только из числа рабочих и крестьян.

Jaugen Keppul (деревня под Минском, 1960е):

Прекрасно помню слова песни, которой нас учили еще в детсаду:
"Возле самой границы овраг,
Может, в чаще скрывается враг.
Но каких мы не встретим врагов -
Дать отпор пограничник готов."
Т. е. образ врага ("немца" или "белого" - кстати, некоторые мои одноклассники считали, что это одно и то же) внедрялся в наши неокрепшие головы еще в дошкольном возрасте.



Работники КГБ.

Людмила Новикова (Москва, 1977-1978):

НВП (начальная военная подготовка) я не любила, там было просто скучно. И почти не помню, что мы там проходили. Помню, что разбирали автомат и смотрели фильм про ядерный взрыв. Фильм был жуткий. Даже тогда, подростком, я подумала, какой ужас изобрело человечество. Кстати, я против НВП в школах, но, думаю, детям в рамках какого-то другого предмета было бы хорошо рассказывать о ядерном оружии. Просто чтобы знали и у них не возникало желания превратить других в "радиоактивный пепел".

НВП у нас было несколько лет, но один год из них нас учил необыкновенный человек. Звали его Феликс, и до этого он работал в КГБ. Это не скрывалось, мы все это знали. Он был из тех учителей, что держат дисциплину одним своим присутствием. Таким не надо кричать, достаточно посмотреть, и все затихают. Мы его побаивались, и сидели на его уроках тихо как мышки.

Сейчас думаю, что, возможно, Феликса боялись не только мы, потому что на уроках с нами он занимался чем угодно, только не НВП. Я не знаю, почему он попал к нам в школу, выгнали ли его за что-то из КГБ или сам ушел (что вряд ли). Но, говорят, кгбэшник не бывает бывшим, и мы в этом убедились.

Иногда он мог просто свирепствовать: задавать какой-то вопрос, которого не было ни в каких учебниках, вызывать всех подряд, ставить двойки, а в конце урока сказать ответ. Помню, как он допытывался от нас, что такое война. И заявлял, что мы не умеем думать. Но умеешь ты думать или нет, а догадаться, что ему надо, было невозможно. Получив кучу двоек, в конце урока мы узнали, что "война - это продолжение политики военными средствами". Ну кто мог догадаться, что ему нужно именно это определение?

Часто Феликс применял на нас приемы из КГБ. Например, однажды он устроил контрольную работу с 3-тремя вопросами. Два из них были про какую-то речь Брежнева, а третий: "С кем бы ты пошел в разведку?". Ну народ в классе возбудился, всю следующую перемену все обсуждали, кто кого написал. Я долго потом гордилась, что угадала этот трюк. Мне пришло в голову: зачем ему знать, кого из товарищей написал каждый ученик в классе? Наверное, ему нужно узнать что-то другое, а это - отвлекающий маневр. Мою догадку Феликс подтвердил на следующем уроке, объяснив, что на самом деле ему нужен был ответ на 1-ый вопрос (я только вопрос не угадала, они оба выглядели одинаково бесцветно).

Надо сказать, что у Феликса всегда были "сеансы с разоблачением", он всегда потом показывал или объяснял нам эти трюки. Вот еще один.

У нас тогда почти половина класса слушали дома западное радио, но, конечно, в школе это не обсуждали. И вот однажды Феликс входит в класс и говорит: "Ну, вы, конечно, все знаете, что произошло на границе с Китаем?" Эту новость накануне вечером передали по западному радио. А новость была какая-то нейтральная, по советскому радио ее бы тоже передали, но позже. В таких случаях советские СМИ приблизительно на день отставали от западных из-за цензуры и согласований. И вот сказав это, Феликсу оставалось только молча наблюдать за нашей реакцией и развлекаться. Сначала все важно закивали головами: да, конечно, знаем. Через секунду до большинства дошло, что по советскому радио об этом еще не говорили. И по классу пошло: "Нет, нет, а что там? А что там произошло?" Один наш двоечник, который умом не отличался, не понял, и стал всем рассказывать новость, чувствуя, что, наконец-то, он знает что-то, чего не знают другие. Феликс в гневе выгнал его из класса.

Вот я и сейчас не знаю, зачем Феликс все это проделывал? То ли, действительно, хотел научить нас распознавать такие приемчики, то ли просто развлекался (скорее всего). Но в жизни мне это потом пару раз пригодилось.

Dmitry Karpinsky (Москва, конец 1960х):

В нашей школе дети поровну, примерно, делились на детей военных и гражданских инженеров, детей офицеров соседнего погран.училища при КГБ СССР, и детей работяг из рабочих общежитий. Каждая категория несла в школу из семьи - своё.
Помню в 4-м классе (!) училка-жена КГБ-ешника раскусила мой антисоветский настрой (явно пришедший из семьи) и вызвала родителей в школу, чем страшно их напугала. Это был конец 1960-х. Время уже либеральное, но родители прожили всю жизнь при Сталинском режиме и ужас сидел в них крепко.

Мириам Файн (Москва, 1985):

В 1985 году меня под угрозой увольнения заставили пойти "учиться" в Институт Марксизма-Ленинизма. Лекции проходили в Библиотеке имени Ленина, мы все быстро перезнакомились, разбились на "тройки", и каждый отмечал двух других, то есть каждый ходил через два раза на третий. 

Сложнее было с семинарами: там по 25-30 человек, все на виду. Вёл семинар потрясающе красивый КГБ-шник лет 35, с прекрасно поставленной речью и абсолютно "идейный". И вот однажды, приводя пример к "свобода - эта осознанная необходимость", я сказала, что все мы, конечно, свободны бросить этот самый Университет М-Л, однако осознаём необходимость в него ходить, так как иначе попрут с работы. Видели бы вы его искреннее изумление! "А разве вы не по своему желанию сюда пришли?!" - сдержанный общий смех был ему ответом. Я добавила: "У меня дома сейчас семилетняя дочка одна сидит, а я вечера здесь провожу".

"Я Вас освобождаю от посещения моих занятий!" -

"А как же оценки, экзамены?"

"Всё будет нормально. Приходите прямо на экзамен."  

"Так я пойду?" - 

"Конечно."

Уже в дверях я обвела широким жестом весь класс и спросила "А остальные?" - общий смех и: "А остальные останутся."

Потом, через полгода, на экзамене: "Будем бороться за пятёрку или удовлетворимся четвёркой?" Опять дружно поржали вместе с ним. До сих пор у меня где-то валяется этот четвёрошный диплом.

Вот и такими бывали гэбэшники🙂 А вот, кстати, интересно было бы встретить сейчас этого человека - кем он стал? Ушёл ли из грязной конторы или скурвился, чтобы остаться? Ему сейчас, как и мне, под 70. Я бы с интересом с ним встретилась. Вдруг его кто-то знает? Мир тесен... Опознать его нетрудно: он был редкостно красив.

Dmitry Karpinsky:

Я полжизни прожил при советах, но ни одного идейного не встречал.

Пётр Дубов:

Точно, одно лицемерие и показуха были везде.

Мириам Файн:

Я вообще всего двоих знала. Один вот этот, в общем-то, неплохой парень. Второй - сосед, молчаливый и скрытный настолько, что о нём вообще не осталось никакого впечатления.

Людмила Новикова:

Думаю, все же это редкий случай.

Мириам Файн:

Конечно.



Рассказы родителей и других родных.

Елена Юккина:

Я спрашивала у прабабушки, как было во времена февральской и Октябрьской революций. Её ответ был: мы что при царе на лося ходили, что при Советах. Карелия. Повенецкий уезд. А вот уже в двухтысячных (даже не в 90-х) бабушка начала по крупицам упоминать: про аресты, про беглых с канала (ББК), про фильтрацию. Такой пласт боли и горя уйдёт с тем поколением. Моей бабушке через месяц 96, их нет в Интернете, да и говорят они о том ужасе не так уж охотно.

Julia Cart:

Всё так. Моя прабабушка, похоронившая в коллективизацию двух детей, никогда об этом не говорила. И в возрасте за 40 я узнала, что её муж воевал за белых, это тщательно скрывали.

Timosha La:

Мои бабушки рассказывали нам много, даже слишком. Это кажется абсурдом, но мне подчас кажется, что я с ними блокаду переживала. Мы с братом стукнутые блокадой и не только. Знаете, уже во взрослом возрасте я поняла, что детей надо щадить и не рассказывать им всего. А про времена революции: их выгнали из своего дома, родителей и 9 человек детей. Они ютились в какой-то избе, где их всех ставили по очереди к стенке то белые, то красные. Потом, когда красные захватили Лугу, то старший брат пошел красноармейцем и спас их всех. А то бы было плохо. Они ведь были "заводчики", т.е. прадед, крестьянин Архангельской губернии был с хорошей хозяйственной хваткой, выбился в люди, всего добился своей головой, стал партнером при заводике минеральных вод в Луге, там они открыли и пансионат. Все отобрали, завод уничтожили, родник засыпали (ничего не напоминает?). Самого засунули в Соловки. Ему прабабушка посылала лук. Говорят, потому и выжил. Но недолго прожил, умер скоро.

Галина Меньшикова:

Моя бабушка, родившаяся в 1898 г., никогда не рассказывала ни маме, ни внукам о временах своей молодости. Это страх, въевшийся в душу. По крупицам - сохранившимся фотографиям, помяннику, случайным фразам - можно судить об истории семьи.

Елена Юккина:

Я так и собирала историю семьи, по отдельным эпизодам.

Александр Кожевников:

Мои бабки родные и не родные что-то рассказывали в детстве, да я плохо слушал... Так толком и не знаю, где и как родился мой дед по отцу. Данные свидетельства о рождении отличаются от рассказов отца...
России крупно не повезло в XX веке, да и в XXI - ом, похоже...

Inna Vokler:

Моя мама нас торопила с отъездом, не верила, что границу не закроют. В свое время в 1930-х им удалось удрать из голодающей деревни. Прошло 30 лет, пока открыта.

Ксения Кукконен:

Моя бабушка рассказывала, как они детьми в чужих огородах батрачили за тарелку супа в обед. Как с детства бралась за любую работу. Рано научилась вязать и шить, работать по дому и в поле, и все умела, за что ее прозвали "маленькая старушка". Как в колхозах работали за трудодни — это с особой досадой вспоминала. Говорила, что так тяжело работаешь целый день, дома дела стоят, на этом поле спину убьешь, а тебе только палочку в журнал. И с колхозного урожая что—то там можно было забрать. Но она поступила в училище на маслосыродела, так что колхозная жизнь после этого для нее ограничивалась выгонами на уборку урожая. Как ни странно, нам, 13-летним девчонкам, рассказала о домашних абортах. Какое это было горе для женщин, потому что не могли несколько дней ходить, и страх, что посадят. Но женщины их делали, потому что куда ей четвертого... страх не прокормить детей был сильнее страха сесть или умереть от потери крови. В общем, по рассказам бабушки, у меня сложилось ощущение, что детство и юность ее прошли в каком—то аду. После жизнь наладилась, они много работали, построили дом, вели хозяйство, растили детей. И ни разу я от деда—бабы не слышала сожалений по поводу распада совка. Второй мой дед, переживший голодомор, 10 лет лагерей за "работу на емецкую разведку" и поражение в правах, вообще ничего не рассказывал. Так, обрывки какие-то. Как муку с земли слизывал, как учительница его спасла, приведя в столовку какой—то помощи... Как братья от голода умерли... Но это все такие фразы в два—три слова — рассказа по ним не составишь. А расспрашивать было нельзя.

Marius Shapiro:

Они с детства в этом аду росли, ничего другого не знали. А может и боялись сожалеть, критиковать. Оставшийся на всю жизнь страх. Или стокгольмский синдром, может быть.

Владимир Король:

Моя мама, 1928 г. рождения, начала мне все рассказывать только года за два до своей смерти в 2010 г. До этого боялась. Это в них было вбито намертво. И даже когда она рассказывала что-то антисоветское, если я потом ей это напоминал, она могла отрицать.

Серафима Красноцветова:

Мои бабушки с маминой стороны не боялись рассказывать, когда мы подросли и начали понимать, что можно и что нельзя говорить никому, кроме своих. Прабабушка, пережившая раскулачивание, два ареста мужа, и сама бывшая полгода в заключении, даже написала воспоминания о самом тяжком периоде своей жизни для семейного чтения. Она умерла в 1972-м, так и не узнав, что прадедушка наш был расстрелян в 1937-м, через 3 месяца после 2-го ареста. Сообщать об этом семье репрессированного не считали нужным. Попытки что-то узнать самим были бы и безрезультатны, и опасны - и без того за детьми прадеда была слежка, а семье не давали спокойно жить на одном месте. Только в начале 2000-х стало возможным послать запрос и узнать о судьбе нашего прадедушки.

Алиса Чижик:

Со слов родителей знаю, что людей "забирали"... Потом о нем (даже в семье) старались не говорить, при людях по крайней мере. А если о ком-то говорили "его забрали", то никто и не упоминал больше, всем было понятно, что скорее всего – навсегда.

Любава Булгакова:

Я часто думаю, как наши бабушки и прабабушки могли все это пережить, вот сильные же были люди, и физически, и морально! Какие ужасные испытания выпали на их долю, что не рассказ любой бабушки - то адский ад. Мои пережили голодомор. Не понимаю, как они все не свихнулась, вот как?

Людмила Новикова:

Любава, им ведь просто деться было некуда. Когда припрет, чего только не переживешь. Вот и выживали как могли. А еще дети на руках, которые заставляли как-то вертеться.

Елена Юккина:

А мне думается, что они выжили, но не пережили. Морально растёртые и сломленные. Длительное воздействие психотравмирующих событий не прошло бесследно.

Людмила Новикова:

Думаю, у всех по-разному. Кто-то смог справиться, в кто-то - нет. Я бы не назвала всех сломленными.

Нина Борисовна Амбарцумова:

Нет, это были люди другой закваски.

Marius Shapiro:

Многие не пережили. Точных цифр нет. Но это милионны замученных голодом, пытками, преследованиями и т.д.

Igor Gorsky:

К сожалению, мы никогда не сможем понять и прочувствовать то, что чувствовали люди в те годы... Тем более что у населения напрочь было выбито чувство эмпатии. Так что можем делиться воспоминаниями родных, прочитанным, увиденным... но не более... к сожалению.

Любава Булгакова:

Да, мы не сможем понять и почувствовать. И главное, что мое поколение гораздо хилее их и не пережили бы такого, просто все бы поумирали и все, а они выживали как-то.

Julia Cart:

Я думаю, чтобы почувствовать именно то, что они пережили -- без помощи машины времени не обойтись, а её пока нет. Но пытаться понять и сочувствовать всё же надо. Даже без больших шансов на успех эти попытки сближают нас и их.

Alex A. Pjams:

«Был царь Николашка была мука и кашка. /А пришли большевики нет ни кашки ни муки». Слышал от бабушки 1905 года рождения. Московская область, Коломенский район.

Dania Yakhina:

"Вечная память Николаю - по 8 коров в каждом дворе/Проклят будь, Сталин! Даже без козы оставил...”- моя мама до сих пор помнит этот стих, который рассказывала ей её мама, моя бабушка, ровесница бабушки Bашей. Самарская губерния (Куйбышевская область), Кошкинский район.

Natalya Trembeth:

Мои родители как в рот воды набрали, и никогда я не слышала от них откуда наши корни, и все мои вопросы оставляли без ответа. Только в 40 лет я узнала о реабилитации семьи моей мамы и начала поиски где, что, когда!

Александр Теущаков:

Мой прадед Егор, отстаивая свободу, участвовал в крестьянском восстании (Колыванское) против большевиков в 1920г. Отбывал срок на Соловках (СЛОН). Дед Михаил попал под репрессии в 1937г. Советы припомнили ему, как он противился вступать в колхоз. Отбывал срок уже в ГУЛАГе. Отец рассказал мне об этом только в 1988г., когда начали появляться ростки гласности, до этого в семье о репрессиях в нашем роду даже не упоминалось. Страх сидел в отце не только за себя, но и за трех сыновей, которые могли пострадать от жестокой власти за свой язык.

Julia Cart:

Семья моей прабабушки (не вся) спаслась от высылки тем, что прятались.

Марк Емельянов:

Краткая история одного поворота судьбы моего деда: 1930-е годы. Дело было под Питером. Дед - школьный учитель. Вызывает его в НКВД следователь (не по его душу) и в конце разговора намекает, что мол и за вами придут. Следователь сам деревенский, но не местный. Куда деться крестьянину в 1930е? Но не было бы счастья, да несчастье помогло - случилась со всего этого нервного у деда язва желудка, отправили в Ленинград. А когда вернулся после выздоровления, а операция была сложная, никого из его коллег из ближайших сел, учителей, не было. Куда делись? Вот пусть объяснят невменяемые люди, какие такие смертные грехи совершили сельские учителя Ямбургского уезда Ленинградской области, какими троцкистами они были.

Карз Драйв:

Мой отец был с 1937 по 1947 в колымском лагере как "британский шпион", а в 1949, едва успев жениться и родить меня, он был арестован и увезен в неизвестном направлении. Мама его нашла только через несколько месяцев, он оказался в ссылке в поселке Туруханск. О том, как она добиралась до него со мной, грудным младенцем, на руках, на перекладных и без копейки денег (деньги были забыты в аэропорту, в кармане провожавшего её брата) - это отдельная история. Особенно впечатлил меня последний этап пути, когда, по рассказу мамы, её согласились бесплатно "подбросить" лётчики попутного грузового самолёта. Понятно, в грузовом отсеке не было ни сидений, ни отопления, и мы с мамой, как она рассказывала, лежали в обнимку внутри нескольких надетых друг на друга больших мешков, которые ей дали добрые лётчики. Они несколько раз за полёт приходили узнать, живы ли мы. Ей был 21 год, и это была ее первая поездка так далеко от дома, от мамы и папы.



Отдельные случаи

Dmitry Karpinsky (1960е гг.):

Соседями моей тёти была бездетная пара. Жена - интеллигентная полька, нежно оберегающая русского мужа - бывшего профессора, с прекрасными манерами и аристократической внешностью. В то время он был практически инвалид с подорванной психикой. Я очень любопытствовал, что с ним произошло.

Моя тётя, по рассказам его жены, поведала следующее: После войны его арестовали нквдешники. Неизвестно, в чём его обвиняли, что с ним делали в тюрьме, но через несколько месяцев его вернули жене в состоянии невменяемом. Он ей только всё время повторял: "Я испугался! Я очень испугался!"

До самой смерти он так и не пришёл в норму. Умер в 1970-х.

Я не люблю СССР.

Masha Gracheva (сталинское время):

Мой дед рассказывал, как слег с тяжелым гриппом и вызвал врача. Стук в дверь, входит военный человек и строго спрашивает: «Вы такой-то?» - Дед все понял, молча поднялся с кровати и, качаясь от жара, начал складывать вещи. Военный удивился : «Товарищ, успокойтесь и ложитесь в постель. Слишком много больных, поэтому военных медиков привлекли в помощь гражданским врачам». Как дед рассказывал, температура упала и больше он не болел.

Darkhan Babayev:

Когда арестовали моего прадеда (а он был человек известный), то через несколько недель прабабушку тоже вызвали на допрос, как свидетеля. От нее потребовали дать показания против мужа. Когда она отказалась, то ей по очереди сломали пальцы на левой руке (правая нужна была чтобы подписывать). Потом стали рассказывать, что будет с их пятерыми детьми, когда арестуют и ее. Тогда она потребовала свидания с мужем. На свидании она его не узнала... Вместо цветущего красивого мужчины в комнату завели седого измочаленного старика... Он и убедил ее подписать показания и отречение. А довольный следователь подмахнул ей пропуск на выход из здания... В тот же день она похватала детей, какие-то вещи и спряталась. Помогли родственники и друзья мужа. За ними приезжали, ее искали, но она пряталась и делала это еще много лет. В конечном счете в органах плюнули и заочно провели ее как осужденную условно. Потом была "оттепель", осуждение "культа личности" и т.д., но она продолжала вздрагивать от каждого стука в дверь до самого конца жизни.

А про прадеда (много позже) мы узнали, что он как "японский шпион" был расстрелян в 1938 году (10 лет без права переписки). Где его могила так и не известно. Таких безвестных захоронений много...

Карз Драйв (Туруханск, 1953):

Букварь или как я стал жертвой политических репрессий. Я был способным ребенком, и в 4 года уже бегло читал. По крайней мере, так рассказывает мама, а самому мне кажется, что читать я начал сразу, как только родился. Началось мое знакомство с книгой с букваря. Было это еще до развенчания на 20 съезде КПСС "культа личности", и потому на первой после титульной странице букваря были нарисованы два портрета: на одном был дядя с острой бородкой и с лысиной, а второй дяденька был с густой черной шевелюрой, но без бороды. Правда, усы у него имелись. Я спросил: "Кто эти дяденьки"? Не помню, кто именно, то ли мама, то ли моя няня Евгения Львовна Вертман (для меня тётя Эня), - но кто-то ответил: "Вот это дедушка Ленин, а вот это - дедушка Сталин". Я долго рассматривал обоих "дедушек" и решил, что внешность их несовершенна. А может быть, у меня были какие-то другие мысли, я уже не помню. Так или иначе, но я пририсовал дедушке Сталину острую бородку, а дедушке Ленину волосы на голове. И немедленно побежал к тете Эне хвастать своими достижениями.

Тётя Эня, против моих ожиданий, не обрадовалась и не похвалила, а изменилась в лице и выскочила из комнаты. Она вернулась вместе с мамой, и вид у нее был очень расстроенный, а у мамы весьма грозный. Тётя Эня стала показывать маме букварь, при этом несколько раз прозвучало словосочетание: "Искажение личности". В течение всего их короткого разговора мама несколько раз бросила на меня свой фирменный грозный взгляд, который меня всегда пугал. Как-то, помню, мне приснился страшный сон о том, что я - петушок-золотой гребешок, и что меня под мышкой "несет лиса за темные леса". Я во сне стал звать маму, а лиса вдруг маминым голосом сказала: "Цыц!" И посмотрела на меня, и у нее оказалось мамино лицо... Вот такая у меня была грозная мама. Она и сейчас жива и здорова, только в 76 лет силы уже не те...

Так вот, мама, изучив результат моих художественных опытов, первым делом кинула оскверненный букварь в печь, из чего я делаю вывод, что дело происходило зимой. Я возмущенно заплакал, мне было жалко новую книжку, которую я еще не успел как следует рассмотреть. Но мама сначала залепила мне затрещину, потом отшлепала по попке, а потом поставила в угол и велела стоять до вечера. Правда, потом пришла тетя Эня и позвала меня обедать, так что до вечера я так и не простоял...

Всё это - мои сугубо личные воспоминания, в том числе и словосочетание "искажение личности". Когда я пытался напомнить эту историю маме, она ничего не вспомнила.

А происходила описанная история в том самом поселке Туруханск, в котором, по преданию, еще в царское время был в ссылке товарищ Сталин. Мой папа, в качестве разоблаченного британского шпиона отбывший на колымском лесоповале 10 лет с 1937  по 1947 годы, был повторно арестован и выслан в этот поселок.

Римма Покайнис (райцентр в Кировской обл., 1970):

В 1970 году на обложке альбома на лысине Ленина я написала свою длинную фамилию. Учитель оторвал обложку от альбома и уничтожил , сказал - нельзя!

Анна Богатырева:

Интересно, что два раза разными людьми упомянуто одно и то же - уничтожение "оскверненной святыни". То есть, сжечь, чтобы совсем не осталось, лучше, чем попытаться оттереть, например. Я про такое и раньше слышала. Инстинктивно - в огонь.

Карз Драйв:

Это был чистый страх, причем рациональный страх перед реальными репрессиями.

Виктор Иокиранта:

Они сожгли, чтоб не оставлять вещественных доказательств, из страха ареста.