Не нравится в СССР

health

Здоровье


Больницы

Дмитрий Хмелевский (Москва, нач.1985):

Еще одно воспоминание о "самой лучшей советской медицине". Начало 85-го, по-моему, еще даже Черненко в ящик не сыграл. К тому времени я уже вырвался из Курска и попал по распределению, как имеющий "красный" диплом в ПКТИмаш в Москве. Коллега по отделу заболел гепатитом. Положили в больницу им. Боткина. Это что-то! Продукты для больных не доходили, все разворовывалось еще даже до попадания в пищеблок. Больные лежат в коридорах, грязь, вонища. Из лекарств в аптеках йод, зелёнка, бинты, анальгин и пр. "передовые" медицинские препараты самой передовой страны в мире. Врачи сказали, что оптимально для больного было бы, конечно, принимать одно лекарство, но в СССР оно не производится и не продается. Т.ч., мол, ищите, может у кого есть выход на Кремлевку или имеет возможность выезда за рубеж и называют препарат - эссциниале. Короче, закрутилось. Отдать должное, отдел у нас был диссидентский и дружный, много евреев, имеющих родственников за рубежом. В результате, две паршивых упаковки эссциниале нам доставили через 12 посредников из ФРГ.

Masha Gracheva (Москва, 1992):

В качестве ложки меда хочу добавить, что, видимо, позже там все пошло в лучшую сторону. Я лежала там с гепатитом в 1992, ничем не лечили, но условия были хорошие. Чистые палаты, такая же чистая столовая, ходить можно было везде и общаться с другими. Там даже была какая то пекарня (как я прочитала потом где-то). А я недоумевала - откуда такой реально вкусный свежий белый хлеб. Может руководство поменялось. В общем лекарств не было, но условия хорошие. Слушали магнитофон, играли в карты.

Дмитрий Хмелевский:

Ну, это уже начало рассвета капитализма и заката кооперативного движения. Совсем другая реальность.

Masha Gracheva:

Да, но лекарств все равно не было. Только анальгин и регидрон, я точно помню. От любой боли, хоть печеночной, хоть какой - анальгин, в остальных случаях регидрон.

Андрей Беляев (Москва, 1985-1991):

Насчёт больницы Боткина у Вас явный перебор. В 1985-1991 я часто бывал там, поскольку в инфекционном отделении были койки нашей кафедры. Хотя я сам, будучи эпидемиологом, лечением пациентов непосредственно не занимался.
Условия в больнице в то время оставляли желать лучшего, но жизненно необходимые лекарства были. А Ваше утверждение, что «Продукты для больных не доходили, все разворовывалось еще даже до попадания в пищеблок» можно было сделать лишь от Вашей особой запальчивости.
Что касается чудесного эссенциале, то оно и тогда было известно, как средство с недоказанной эффективностью, впрочем, безвредное. Доктора, очевидно, назначили его Вашему другу по принципу Ut alquid fiat и чтобы дать выход энергии друзей пациента.

Masha Gracheva:

Я лежала там в 1992 - лекарств не было никаких, это говорили сами врачи, и сестры.

Андрей Беляев:

Как Вам известно, во время "перестройки" и революции снабжение ухудшалось очень быстро. А что было в Боткинской в 1992, мне неизвестно.

Елена Маслова (Приморский край,1981 год):

В колхозе заболел гепатитом "А" почти весь наш курс (абитура) университета. Жили в деревушке, спали на нарах с самодельными топчанами из соломы. Постель, правда, выдали. Вода - из колодца, ели под навесом. Туалет на улице один на всех. Воду грели в ведрах кипятильником, в баню просились к местным. Из медицинского обеспечения были только аптечки, собранные мамами, и рядом в отдельном доме жила "медичка" - студентка 3-го курса мединститута, у которой даже градусника не оказалось. Я была в числе первых заболевших, поэтому оказалась ещё с подругой в районной инфекционной больнице. У меня, как сказали, была легкая форма гепатита, ничего не болело, поэтому не лечили ничем. Подруге было плохо, ей капали только глюкозу. Зато кормили вкусно, в холле был телевизор (смотреть разрешали сколько угодно). Палаты были обычные, не боксы, а через холл рядом лежали дизентерийные. Их кормили после нас. Приезжала ко мне мама, впервые (осенью!) накормила нас фруктами. Через 21 день меня выписали, и я уехала домой поездом, еле-еле вырвав в кассе билет на ночной поезд. Дома мама положила к себе в больницу и начали наконец-то лечить. С тех пор проблемы с печенью навсегда.

Алексей Хенов:

Согласен с написанным.

Masha Gracheva (Детская больница, центр Ленинграда, 1983):

Дезинтерийное отделение, в котором я проболела полтора месяца. Груднички там лежали в одной палате с большими детьми. К ним все же подходили медсестры - потому что они орали, их еще не научили терпению, и им даже иногда меняли белье. К большим детям не подходил никто - иногда за целый день приходили только разносчики еды. Просить их позвать медперсонал было бесполезно, они никого не звали. Я помню, как мне ночью стало совсем сильно плохо, и девочка с соседней кровати пошла на пост позвать сестру. Сестра оказалась на месте, но придти отказалась. До утра так никто и не пришел. По стенам ходили полчища тараканов. Дети, лежащие в грязных постелях, стирали себе простыни сами ночью под краном. Тут же и сушили на батареях, благо они были сильно горячие.

Белье медперсонал не менял, хотя все прекрасно видели сохнущее на батареях. Но все равно оказалось - что были дети, которым было еще хуже, чем нам. От нас передавали письма родителям и поэтому все же что-то убирали, когда-то мыли пол. Как-то в особенную скуку, когда на посту никого не было, девочка из моей палаты решила пробежаться до соседнего бокса (выходить в коридор было строго запрещено) - в том боксе лежали детдомовские с той же дизентерией. Они иногда выглядывали в окно своего бокса - одинаково стриженые под ежик - и девочки и мальчики. Она быстро пришла обратно испуганная: "У них там вся палата в рвоте, к ним никто не заходит убрать, я больше не пойду." Советские медицинские работники были грязными ржавыми болтами системы - застрявшими в своей родной хамской равнодушной трясине, как пьяный тракторист, съехавший в болото.

Я помню, с каким фатальным равнодушием брали кровь из вены. Детям с дизентерией надо было это делать каждый день. Нам яростно протыкали вены толстой, неровной иглой, ничуть не заботясь о том, что ребенку больно и страшно. Обе руки в местах уколов были у меня чернильно-черными долгое время и болели. Я держала руки прямо по швам, как солдат, ибо согнуть их было больно. Так и ела руками-палками из железной миски, в которых приносили еду.

Как говорила одна бабушка с маразмом у нас во дворе: "Ленин терпел и нам велел".

Masha Gracheva (Ленинград, 1978, 1983, 1992):

И еще про больницы. Мне не повезло, я лежала ребенком два раза подолгу (месяц с чем-то). В 1978 и в 1983. Я не вижу разницы в моем лечении в 1983 и после перестройки в 1992. То же самое отсутствие лекарств, антисанитария и равнодушные врачи. Хотя в 1992 было чище и некий ремонт. В 1983 - грязь, полчища тараканов, белье не меняли, сестры не подходили К ДЕТЯМ - даже когда их звали. Белье стирали сами под краном. Одежду тоже. Сушили на батарее. Грудные лежали вместе с большими. Скрывали время - на вопросы о времени не отвечали. Часов не было - мы были закрыты в боксах. Даты отмечали на бумажке, чтоб не запутаться вконец. (Лежали все подолгу: месяц и дольше.) Разруха. Еда омерзительная. Свиданий с родителями не было - запрещено (инфекционное отделение). Врачи-медсестры злые. Не лечили никак. Я помню, что неожиданно появилась новая незнакомая медсестра, ее поразило, в каком физическом состоянии дети - конкретно я. Спасибо той неизвестной женщине, она мне помогла - я была исколота какими-то уколами, от которых не было живого места, и они воспалялись. Она добилась, что их мне перестали делать. Может, она была и врач, а не сестра.

Людмила Новикова (Москва, конец 1980х-нач.1990х):

В больницах я в классическое советское время не лежала, но была там позже, с началом перестройки. Это было время, когда все везде исчезало. Может быть, этим объясняется, что часть лекарств мы должны были покупать сами. У сестры-хозяйки лишней пеленки или простыни было не допроситься, еще и обругивала всех. Тогда младший медицинский персонал мне запомнился хамством. Уж чего, казалось бы, хамить, если им почти за все платили. И была в шоке, когда пришла к знакомым в больницу на Западе. Просто небо и земля. Здесь, наоборот, больные могут нахамить, а сестры и врачи всегда предельно вежливы, оптимистичны и т.д.

Лидия Синицына (Москва, 1978):

Моей сестре делали операцию на сердце в институте Бакулева в Москве. Меняли клапан, хватило на 10 лет жизни. Врачи-потрясающие! Но весь уход лёг на плечи мамы, которая просидела и продремала на стуле 2 недели (приехав из другого города). Врачи сказали потом, что если бы не такой уход, сестра не выжила бы. Но при этом за каждую мелочь (вода, лишняя простыня и т. д.) пришлось платить. Это ежедневно. Правда, маме заранее сказали, чтобы взяла денег побольше. Обслуживающий персонал вроде и был, а как-будто и не было. В прошлом году я попала в больницу в Португалии, обычный бюджетный госпиталь. Была просто ошарашена: обслуживающего персонала больше, чем пациентов. И все работали, даже ночью.

Вадим Акимов:

Хамство - это была общая и повсеместная тенденция. Хамили все, кто хоть чуть, хоть на мгновение чувствовал себя начальником над тобой (а "начальником" он чувствовал себя потому, что мог что-то тебе дать или сделать, а мог и не дать, и не сделать). Хамили уборщицы в столовых, бьющие швабрами по ногам, хамили там же надписи "Поел? Убери посуду!!" Хамили вахтеры, санитарки, медсестры, гардеробщики, продавцы и продавщицы, а уж швейцары и официанты в ресторанах - эти вообще корчили из себя каких-то господ, имеющих право помыкать какими-то забредшими к ним людишками ... И эта тенденция культивировалась и направлялась с самого верха.

Алиса Чижик:

Если лежал в стационаре, то ничего, как правило, не приносили своего, лекарства были... Но часть лекарств считались редкими и "труднодоставаемыми"... Подруга, работавшая в аптеке, покупала (доставала, точнее) для моей бабушки "панангин", например... Когда рождался ребенок, часто нужен был "бифидумбактерин" - а это только "блат"... в аптеках не было.. Вообще везде нужен был "блат" - в книжном, в продуктовом, в обувном...

Виктор Иокиранта:

Это точно, импортные лекарства нужно было доставать через знакомых.

Inna Vokler (Подмосковье, Москва, 1975):

В 1975 километрах в 150 от Москвы в лесу почечная колика. Привезли в больницу в ближайшем селе, поставили диагноз, всю ночь возились, пытаясь обезболить, к сожалению, без особого успеха. Затем в городской московской клинической больнице (брать не хотели, пришлось использовать знакомство) в здании совершенно неприспособленном, койка в коридоре, палаты человек по 12-16, нашли подходящий "коктейль". Сестры - ангелы, еда - жуткая, врачи - классные. В общем мои впечатления от советской системы странные - люди замечательные, работали хорошо, но бедность.

Dmitry Karpinsky (Москва, 1970е-1980е):

Моя мама была врачом в так называемой "скоропомощной больнице". Много эпизодов приносила домой. 1. Немощным старикам родные вызывали скорую помощь и потом "забывали" забрать парализованных родителей. Их размещали в коридорах. Персонала не хватало. Старики лежали в моче и кале сутками, месяцами... Плакали, хватали за халаты пробегающих медиков:"Доченька! Помоги!" 2. "Забывали" в больнице и детей из неблагополучных семей. Медики их подкармливали из домашних припасов. 3. Привезли женщину. Весь зад исколот ... вилкой. Муж исколол во время ссоры. 4. Пришла женщина своим ходом. В платочке принесла .... нос, откушенный мужем во время пьяной ссоры.... за ТРИ ДНЯ ДО ЭТОГО. Мол, пришейте! Нос держала в холодильнике три дня пока пьянствовала с мужем. 5. Санитарки получали нищенскую зарплату в 60 рублей. Редко кто соглашался на такую работу. В обязанности одной такой санитарки входило: выносить на помойку баночки из-под майонеза, в которых приносили пациенты мочу на анализ. Баночки полагалось по инструкции - РАЗБИВАТЬ. Санитарка попалась на том, что она их мыла и сдавала в "приём стеклотары".... от нищеты. Пожурили! Даже не уволили: где же найти замену?

Erza Pound:

Про нос что-то не очень верится.

Dmitry Karpinsky:

Тем не менее, это правда.

Мария Савельева:

И не такое бывает, мой отчим, хирург, много чего нам тоже рассказывал.

Лидия Синицына:

А какой запах стоял! Неистребимый! Кстати, матрасы в больницах называли ”ромбаба” ( Пропитаны насквозь).

Леонид Каверин:

К власти пролезшие лечились в других учреждениях, поэтому позволяли быть такими этим, для простолюдинов.

Dmitry Karpinsky:

Совершенно верно! И я знаю, какой высочайший уровень лечения был в таких учреждениях! Да и зарплаты персонала превышали в разы зарплаты медиков из больниц для быдла.

Елена Петровна:

Первое воспоминание про больницу. Мне 4 года, и я лежу одна. Маму НЕ пускают, вижу через окно. И это не инфекционка, а просто перепутали анализы и у меня обследовали почки...Санитарки пристегнули мой халатик корцангом и так развлекались. Или меня развлекали. Я плакала все дни, пока не выписали.

Дома отдыха, путевки.

Dmitry Karpinsky (Киев и др.города, 1970е-1980е):

"Путёвки от предприятия". Пол жизни прожил в СССР. Никогда никто в семье не видел путёвок в дом отдыха или даже на турбазу. Хотя, знаю, что теоретически такие путёвки существовали и многие по ним даже отдыхали!

В гостиницу соваться было бесполезно. Всегда отдыхали "дикарём". От властей ничего не просили и не получали.

Когда я работал на ТВ, то профкомом в нашем отделе и, следовательно, распределением путёвок заведовал некий Кузмич. Путёвки "странным" образом он распределял по начальству. По этому поводу, особо нервные инженеры-правдоискатели налетали на Кузмича чуть не с матюками.

Он же невозмутимо сдвигал очки на лоб и ответствовал:"А вы можете жаловаться!"

Ася Кулагина (Новосибирск, середина-конец 1970х):

Разные были предприятия. Завод атомной промышленности (о чем тогда нельзя было вслух говорить), где работал мой отец, обеспечивал его каждый год путевкой в санаторий. От завода санатории были и на Черном море. Но у него была большая вредность, о здоровье работников на вредном производстве реально заботились, да и сейчас такая практика есть, правда ведомственных санаториев почти не осталось. Не знаю как обстоят дела, отца уже нет в живых.

Dania Yakhina:

Профкомы бесплатными путёвками и вообще бесплатным чем-либо не одаривали, но если только есть необходимость санаторного лечения по состоянию здоровья. Остальные путёвки в санатории, туры или курорты расходились между своими. Если вы имели там завязочки, то можно было что-нибудь и выудить или ухватить какую-нибудь горячую... Путёвки в пионерские лагеря получали, это правда. У парткомов функция была пропагандистская, поощрительная за хороший труд или поведение и карательная. Многие женщины пользовались ими в целях устрашения или наказания своих непутёвых мужей, не понимая, что наказывают прежде всего себя и всю семью. Парткомы наказывали материально, а значит кормилец свою зарплату принесёт в семью общипанную.

Iveta Rīvāne:

Так профсоюзный сбор с зарплаты удерживали.

Роддома.

Любава Булгакова (Москва, роддом №6, 1985):

Самый страшный кошмар в моей жизни - это роддом №6 имени бездетной Крупской в центре Москвы на Белорусской. Горячей воды нет, зато инфекция есть, заражают. В палате 10 человек. Туалет один на этаж, раздолбанный и не чистый. Но самое главное, это чудовищная, необъяснимая ненависть и злоба к роженицам всего персонала акушерок, врачей и медсестер. Обзывали по-всякому (дура самое мягкое), орали громко и просто тихо ненавидели. Про качество медпомощи даже говорить не хочу, ужасное. Мне занесли инфекцию, выжила только благодаря своей молодости, 19 лет. Была в сильном шоке от этого заведения, единственное, что не могла понять, почему в этой стране женщины соглашаются на такое безобразие, вместо забастовки - не будем рожать, пока нормальные человеческие условия не создадите. Я об этом думала все время, пока там находилась.

Tatiana Neroni (Москва, приблизительно 1985):

Рожала два раза в Москве, примерно в то же время, а потом в США, в деревенской больнице, роддом на 4 места. От элементарных человеческих условий, мелких удобств для рожениц в послеродовой период и участия медперсонала в США переполняло счастье. По контрасту.

Мария Савельева:

Советские роддома и отношение к роженицам - это отдельная тема. Наверное, сравнимо с ГУЛАГом или концлагерем. Не удивительно, что вымираем. Безбожное общество начисто утрачивало способность к милосердию и уважительному отношению к человеку. Отношения друг к другу как к скотине - вот отношения в СССР. Сейчас все стало мягче конечно, но долго еще размораживаться придется

Людмила Новикова (Москва, 1990):

Да, это я тоже вспоминаю с ужасом. Хотя были там прекрасные врачи и медсестры. Но вцелом... Я еще перед этим была наслышана о хамском отношении. Перед родами сестра, рожавшая раньше, провела со мной беседу, чтобы настроить: твоя задача - хорошо родить, на тебя будут кричать, орать, с тебя должно все скатываться, как с гуся вода, если надо спросить, не бойся, что обхамят, спрашивай, пусть хамят, концентрируйся только на ребенке. И как же мне помог этот разговор. Рожала в 1990 году, несмотря на перестройку, в роддомах тогда не было еще особых изменений.

Любава Булгакова:

Вот больше всего как раз удивляла эта ненависть персонала. Природу ее я понять не могла. Ведь в больницах, в которых лежала, разных, так не относились, хорошего мед. обслуживания, конечно, не было, но люди как люди. А в роддоме же просто был барак концлагеря с надзирателями, и ненависть эта дикая.

Людмила Новикова:

Думаю, почему так? Вообще когда человек в боли или несчастье, любое плохое отношение часто воспринимается очень чувствительно. И в том состоянии нет ни сил, ни возможности ответить на хамство. А с другой стороны, у персонала тоже был кошмар. Нас, рожениц, прибыло в роддом почти одновременно человек 10. И врачи и медсестры с ног сбивались, когда мы почти одновременно стали рожать. Никакого обезболивания. Орали на нас, чтобы заткнулись, чтобы им легче работать было. В других условиях многие из них вели бы себя по-другому. По крайне мере некоторые - точно. А потом, когда она хамит, она привыкает к этому. Это как буфетчица в Рязановском "Вокзале для двоих". (Примечание: советский фильм Э.Рязанова). Для многих мужчин, наверное, самым жутким местом была армия, а для женщин - роддом. Права ли я, не знаю.

Любава Булгакова:

Для меня да. Полное впечатление было, что я побывала в гестапо. Тут кто-то про ГУЛАГ точно написал.

Людмила Новикова:

Забавно, что я там тоже гестапо вспоминала, то, что в книжках читала. На следующее утро в родовой кто-то жутко орал, и чувства у нас у всех были жуткие. И я помню, я думала: "Вот я-то счастливая, мне больше туда не идти, уже все. А что чувствовали бедные узники в гестапо, слыша крики пытаемых и зная, что им ночью опять на допрос. Такое было психологическое осмысление-понимание истории.

Любава Булгакова:

Зато я в роддоме поняла, что существует порог боли у человека. Это важно при пытках. Вот больно до какого-то предела, до конечного, а потом вдруг раз - и ничего не чувствуешь, порог боли пройден. Когда без потери сознания, имею в виду.

Людмила Новикова:

Я до этого порога не дошла. Но, конечно, хорошо знать, что он есть. Вот только у всех ли людей?

Dania Yakhina (Ташкент, 1970е-нач.1980х):

Полное совпадение и номера этого пыточного заведения, единственным преступлением попавших туда несчастных было решение стать матерью, и экзекуций проводимых в нем, только находилось оно в Ташкенте. Персоналу, работавшему там, видимо, доставляло удовольствие видеть и слышать страдания рожениц. Роды первые у меня были очень тяжёлые, ребёнок крупный, более 8 часов я им доставляла удовольствие издеваться надо мной именно подобным образом, как Вы описали. Если бы они меня хоть раз оскорбили "дурой", я бы посчитала, что они меня обласкали. И проводили надо мной инквизиционные пытки, т.к. разрывов было очень много, и зашивали они меня вживую, без обезбаливающих. Нет, я не кричала, я все эти 8 часов рычала, под конец очередного зашивания разрыва я не выдержала и стала их умолять, чтобы они меня пожалели и оставили в покое... Нет, не пожалели! Рано утром пришла санитарка с громким рупорным голосом и проголосила: "Мамочки готовьте ам......чки (узбекский жаргон с русифицированным окончанием), для гигиенических процедур для лежачих...” Потом я ждала её смены, это единственная необыкновенно добрая женщина из всего штата этих извергов. Вторая дочь у меня появилась в другом роддоме, не поверите, но номер его был тоже интересный, 13. Заведующий так обустроил работу в нём, что смог угодить ненасытной номенклатуре, и пациентам было в его больнице очень хорошо. Туда к нему рвались попасть со всего города... Но, как и во всём и везде, недолго это всё продолжалось. СССР был создан не для того, чтобы народу было хорошо...

Людмила Новикова:

Когда меня зашивали, обезболивали местно, но так это экономили, что половина было по живому. А после родов еще эту боль кажется вообще не было сил терпеть.

Dania Yakhina:

Вам повезло, хотя бы с экономией, но сделали. А Вы знаете почему экономили, а у нас во всех почти роддомах, да и в других мед. учреждениях за подобные препараты надо было "дать на лапу"? – Потому, что они были врачам необходимы для операций, которые они выполняли нелегально или по блату, а обезболивающие распределялись по больницам из Министерства по нормам, и вёлся на них учёт.

Людмила Новикова:

Спасибо. Причин не знала, но догадывалась, что обезболивающие - тоже дефицит.

Любава Булгакова:

Точно все, как про меня, зашивали без наркоза на живую, когда им надоело, что я кричу, своими криками сильно бесила - одели маску, допотопную, как в первую мировую ещё использовали.

Dania Yakhina:

Я знала, что в этом инквизационном заведении кричать нельзя, поэтому от отчаяния и боли старалась не кричать, но страдания были выше моих сил - рычала. В этом 6-м родильные кресла стояли в ряд штук несколько, не до подсчётов было... Видимо, масок таких не было (но это объяснимо: наша республика во всех войнах была тылом), и одну из рожениц, истошно кричащую, мед.работники отчаянно хлестали. На соседнем кресле мучилась одна женщина, и меня поразило, как стойко она переносила боль, она молилась. Мы попали с ней в одну палату, я высказала свой восторг её такому терпению. Оказалось, что у неё 4-ые роды, и она знала, что в роддоме надеяться не на кого, кроме как на Бога.

Ксюша Тал:

Аборты делали на живую. Под наркозом - по большому блату.

Masha Gracheva (Ленинград, 1980е):

Абортов не делала и в те годы не рожала, но наслышана достаточно о хамстве, унижении и отсутствии обезболивающих. Как мне рассказывали прошедшие через аборт в сов. время - врач злобно кричала: "Больно??! А ноги раздвигать не больно было? " - и вгрызалась в матку по-живому. В мое время они не изменились и не ушли ещё из медицины, такое же тыкание и злобное удовольствие от чужой боли. Такие же сидели и в ЖК (Примечание: Женская консультация). Обстановка темного чулана с крысами, щелкающими желтыми зубами, начиналась с гардероба. Там сидела бабка и проверяла у всех сменную обувь в мешке. Следующее явление - огромная табличка ”Мужчинам наверх не подниматься”. Ну и так далее. А да, вспомнила, номерки в это тюремное заведение давали ровно с 7 до 8 утра. В 8 уже можно было не волноваться, выдача номерков заканчивалась в 7.55 утра. И хоть ты трижды больная или беременная - по хер.

Сергей Прохоров:

Слышал, что аборты вживую делали как наказание за убийство младенца. Чтобы аборт мёдом не казался.



Зубы.

Вадим Акимов (Япония, приблизительно 2004):

Лет 15 назад друг был в длительной командировке в Японии, где у него разболелся многократно леченный-перелеченный в советское время зуб. Об уровне комфорта, культуре и заботливости персонала клиники, куда он обратился, рассказывал так, как рассказывал  бы, наверное, побывав в иной галактике. Но больше всего, по его словам, его поразили две вещи: 1) выражение лица японца, который, осмотрев его зуб, спросил с выражением ужаса на лице (общались на английском): "Где Вы его лечили?" Затем вежливо объяснил, что зуб в таком состоянии вылечить, конечно, можно, но это будет дороже, чем удалить и вставить протез. 2) Друг решил удалять. И вот, рассказывает он, японец у него во рту ловко и аккуратно что-то делает (ощущений никаких) и расспрашивает, как дело обстояло с советской стоматологией (для ответа инструменты изо рта вынимает). Затем говорит: "Все, Вы свободны, через столько-то дней приходите на протезирование" "А удалять зуб потом будете?" "Зачем потом?" – удивляется.

Людмила Новикова (Москва, 1970-1980е):

Зубы лечили без обезболивания в годы моего детства. Когда оно появилось, я не помню точно. В Москве были так называемые платные поликлиники. Они были тоже государственными, но там было что-то типа хозрасчета. Пациенты платили какие-то деньги, а врачи получали больше, чем в обычных поликлиниках. Там было лучше отношение к больным и лучше материалы.

Зубы мы старались лечить у знакомых хороших врачей или платно. Но это не спасло меня от проблем, которые возникают теперь. В 5 зубах, как оказалось, нервы удалили не до конца, а сверху все запломбировали. И теперь эти остатки нервов воспаляются периодически. Вот как могло так получится? Это же не один случайный зуб? Пять зубов, которые делали в разное время хорошие врачи советской медицины. Может, конечно, это исключительный случай, и только мне так не повезло, не знаю.

Вадим Акимов (Баку, Москва, 1970е-нач.1980х):

Обезболивание было, но примитивное, вкалывали новокаин в десну. Он только чуть-чуть притуплял боль, а некоторых (меня, например) вообще не брал - что с ним, что без него, разницы не было. Материалы для пломбирования были самые паршивые. Иногда, ставя пломбу, ее попросту большим пальцем вдавливали в высверленный зуб - так, как давят на кнопку, прикалывая бумажку к стенду :-) Из нескольких пломб, поставленных мне в советское время, выпали ВСЕ с интервалом от года до ... недели. С одним зубом у меня была целая история (с тем самым, из которого пломба выпала через неделю) Сама выпала, я ничего не жевал; вдруг чувствую - во рту что-то лишнее, камушек какой-то; вынимаю - пломба!. Пришел с жалобой на халтуру - нахамили ("Ни у кого не падают пломбы, а у него, видите ли, падают, не врите, наверное, орехи грызли") . Рассверлили пошире и поглубже, всунули новую пломбу. Вывалилась через полгода. Начали сверлить в третий раз - от зуба отвалилась вся боковая стенка. Все, говорят, зуб неизлечим, надо удалять. Выдрали зуб (новокаин на меня не действовал, об ощущениях молчу). Через полгода вырванный зуб (вернее, место, где он был) снова жутко разболелся, разнесло всю щеку. Сделали снимок и говорят: "Так у вас там корень остался!" То есть, когда мне зуб рвали, эта ..... (цензурных слов не подберу) один из корней обломила и даже на вырванный зуб не взглянула, выбросила в плевательницу ... Так что пришлось десну ковырять еще раз и доставать забытый корень :-) Зато = "БЕСПЛАТНАЯ, ЛУЧШАЯ В МИРЕ МЕДИЦИНА, НЕ ТО, ЧТО СЕЙЧАС!"

Людмила Новикова (Москва, начало-середина 1970х):

В моем детстве даже новокаина не было, он потом появился, когда подросла.

Masha Gracheva (Ленинград, первая половина 1980х):

И в моем обезболивания не было. Только во время удаления зубов. Самые нормальные и не злые врачи (которые попадались в этой области медицины крайне редко) советовали принять анальгин за пол часа до лечения.

Сергей Прохоров

Обезболивание было всегда у стоматологов. Возьмет новокаин или нет - зависело только от мастерства доктора. Он должен был найти нужный нерв и усыпить его. А вот тратили лекарство очень экономно. Поэтому для такой, как они считали, ерунды, как установка пломбы - старались не делать. Я упрашивал - выложив все сопутствующие болячки, и поясняя, что от боли и загнуться могу.

Алиса Чижик (Свердловск):

Да ну... не было обезболивания, только "по блату."

Виктор Иокиранта:

Так каждый помнит советские бормашины.

Людмила Новикова:

Возможно, нам, как детям, боялись колоть новокаин. Но в моем детстве его точно не было.

Masha Gracheva:

Не было. У меня были некоторые проблемы со здоровьем лет в 8-9 (после травмы), приносили справки стоматологам. Давали только лекарство в таблетках (не помню какое в тот раз), принимать заранее. О новокаине речи не было.  У меня были очень больные зубы в детстве, поэтому лечили множество раз во многих местах.

Мария Белкина:

Я всю жизнь с медициной связана, и сама, и через родню. Было в советское время очень по-разному. Я знаю истории даже нэповских времен. Ой, нет, с гражданской войны, дед рассказывал.

Tamara Gettun (Ленинград, 1960е-1970е):

В моё время зубы лечили без обезболивающего. Я помню, как со мной случился обморок, так на меня ещё потом и наорала врач: мол, ”нежности телячьи". Мрак.

Erza Pound:

Прелести карательной стоматологии! Как знакомо!

Ekaterina Tretjakova:

Стоматология была отдельным ужасом моего детства. До сих пор колени трясутся, и до сих пор боюсь.

Татьяна Агеева (г.Ижевск, Удмуртия, 1970е):

В моем детстве зубы выдергивали без обезболивающих.
И когда лечили зубы примерно до конца 80-х тоже не обезболивали. До сих пор боюсь лечить зубы, хотя сейчас делают уколы и лечат без боли.

Серафима Красноцветова (Владимирская обл., 1960-1970е):



Разное.

Людмила Новикова (Москва, 1970е-1980е):

Врачи были разные: и прекрасные, к которым осталась благодарность на всю жизнь, и плохие. Но записаться к ним было трудно, приходилось очереди выстаивать. Помню, как мы записывались к зубному: стояли всю ночь. Это было 22 июня, в 4 часа ночи кто-то вспомнил о начале войны, и в очереди поговорили об этом. Наверное, поэтому я ту ночь запомнила.

Виктор Иокиранта:

Я встречал где-то, что около 50 процентов всех расходов на здравоохранение составляли расходы на лечение советско-партийных работников.

Мария Белкина:

Так называемая бесплатная медицинская помощь была отвратительна. Я при совке успела поработать на скорой, участковым терапевтом и эндокринологом. Все было очень плохо! Советские инсулины, например, без содрогания вспомнить невозможно. Они были жутко грязными. Запах в кабинете, где они хранились, был как на мясокомбинате - они воняли даже в нераскрытых упаковках. Больные имели от этих инсулинов осложнения, о которых нынешнее поколение даже не знает, потому что эту дрянь больше не вводят. Иногда давалось небольшое количество югославского инсулина - его самым тяжёлым давали, он считался супер, хотя был коровий. Только во времена ножек Буша мы начали получать нормальный свиной инсулин - американский, фирмы Эли Лилли. Сейчас в бесплатной медицине мы успешно возвращаемся к совку, но есть (пока) возможность порекомендовать платно хорошие импортные лекарства. А тогда мы не могли это сделать - их не было.