Не нравится в СССР

squealing

Стукачи и молчание


В армии

Dmitry Karpinsky (Москва, 1975):

1975 год. Москва. Оканчиваю школу. Половина соклассников - дети офицеров-пограничников из соседнего погранучилища при КГБ СССР. Все делятся планами на будущее. Многие собираются идти по стопам отцов - в погран. училище.
Товарищ делится мудростью и советом своего папы: в молодости его отца, ещё при Сталине, один из его сослуживцев рассказал во время вечеринки политический анекдот. Настучать решили практически все, но те, кто отложил донос до утра, были арестованы...
Любящий отец советовал моему товарищу в будущей военной карьере стучать незамедлительно. А хороший друг передал сей совет мне…

Валерий Тюкалов (Военное училище, нач.1970-х):

Окончил военное училище в 1974 г. В курсантской среде стукачество могло быть только тайным. В противном случае, этому человеку пришлось бы не сладко и заканчивать учебу пришлось бы в другом училище. Среди офицеров такие люди встречались, как правило карьеристы с пониженным чувством собственного достоинства, скрыть это было невозможно. Насмешки и клички такие люди, как правило, переносили спокойно. На счет училищ КГБ не знаю.

Dmitry Karpinsky:

Я отслужил офицером-двухгодичником в ПВО-связь. Офицеры - доносили! Тайно!

Валерий Тюкалов:

Не исключаю. У замполитов и особого отдела были свои осведомители. Но официально эти доносы нигде не озвучивались. Искали другие причины. Усиленное внимание к служебным обязанностям, взыскания, "проработка" на комсомольских и партсобраниях и т.п.

Dmitry Karpinsky:

У нас в части был случай. Комбат ("начальник центра") шёл на повышение. Ожидал прибытия смены. Работал над письменным перечнем сплетен и доносов о своих подчинённых, чтобы передать их новому начальнику, но оплошал и, уходя вечером из кабинета, забыл записи на столе. Дежурный их нашёл и унёс. Листки разошлись по рукам. Потом особисты их собирали.... 1981 год, Тимоново, Солнечногорского района. Алё? Майор Кротов? Помнишь?

Валерий Тюкалов:

Ушел на повышение, значит уже не майор. Больше грешили этим политработники. Командиры редко. Вернее не грешили, а работа обязывала знать.

Dmitry Karpinsky:

Ну, тогда Кротов был майором! Предлагал мне "давать информацию" на товарищей. Я его послал в нецензурной форме. Мне, как двухгодичнику, это с рук сошло, а вот скольких офицеров он сломал угрозой карьере?

Sergey Paraketsov (Польша, СГВ ВД, нач.1980х):

У нас в Армии был стукач конкретный. Стучал и ротному, и в политодел, и особистам. Его нам сдал (втихаря) сам ротный, который был реально убежденный, непоколебимый и идейный коммунист, но при этом детдомовец. Как коммунист он был обязан принимать меры на стук (и принимал), но как детдомовец он стукачей ненавидел. Стукача комиссовали за полгода до дембеля с отбитыми почками. Ротный это покрыл. Хотя, как мне кажется, он был в курсе всего происходящего. Интересные вещи иногда случались в СССР...

В обществе

Людмила Новикова (вторая половина 1970 - перв. половина 1980х):

Мои родители не скарывали от нас свое плохое отношение к советскому строю.
Они предупреждали нас также о возможных опасностях: о том, что почти в каждом коллективе есть стукач, о том, что если кто-то в автобусе громко начинает ругать советскую власть, надо ни в коем случае не говорить с ним, а просто уйти подальше, т.к. это или провокатор, или пьяный. И о многом другом. 
Со временем у меня выработалась привычка не только самой не говорить на опасные темы, но и настораживаться внутренне, когда разговор других подходит к этому. Это было автоматически, совсем необременительно. Я могла быть весела и раскована в разговоре, охотно болтать о чем угодно, но в определенный момент внутри включался как-будто звоночек: "Внимание!" И дальше я уже могла в зависимости от ситуации: или уйти от опасного разговора, или разрешить себе продолжать, если это были люди, которым я полностью доверяла. 
Это умение у меня есть и сейчас. От частых "разрешений" оно сильно ослабло, но восстановить его при нужде не составит труда. 
И стукачей-провокаторов я встречала. Я не могу сказать на 100 %, что это были провокаторы, но когда малознакомый человек в те годы в обществе начинал громко рассуждать о политике не так, как писали газеты - чаще всего он был стукач или полный идиот. В обоих случаях стоило держаться от него подальше. 
А у мамы на работе была одна женщина, которая вдруг прониклась к маме расположением. И через некоторое время рассказала под большим секретом, что она подписала бумагу в КГБ и является их агентом. Она очень гордилась тем, что ей доверили такое важное дело. И была наполнена сознанием важности своей миссии. Помню, мама все изыскивала способ, как бы прекратить знакомство с этой дурой, но не слишком демонстративно, т.к. женщина была обидчива и мстительна.

А было ли у вас такое умение: внутренне насторожиться и замолчать?

Дмитрий Браткин:

Оно у меня и сейчас есть. Меня этому никто не учил, и вообще специально про навыки жизни в СССР разговоров не было. Но в семье считалось, что перестройка - это временно. Мама очень переживала, что историчка в школе преподавала 20 век по перестроечным публикациям. "Как они будут сдавать дальше экзамены, если они не будут знать, как отвечать?" - примерно так мама говорила. Еще у нее был знакомый - в прошлом одноклассник, потом прокурор - который постоянно при встрече повторял: "Был тридцать седьмой, будет восемьдесят седьмой." Когда 87-й прошел, он стал говорить "девяносто седьмой". Но в любом случае этот навык - прощупывать незнакомого собеседника и купировать разговор в случае появления неприятной темы - у меня остался по сию пору. Помогает жить!

Людмила Новикова:

Да, помогает. Сам навык неплохой, условия, его вызвавшие - плохие.

Sergey Paraketsov:

У меня в семье было примерно так же как и у Вас - нет смысла пересказывать. И вражьи голоса я слушал вместе с родителями, начиная с 11 лет. Разве вот что, многое я узнавал в первую очередь от брата, который был на 7 лет сташе меня и имел уже больше опыта и знаний, но не старался смягчать формулировки по отношению к советской власти, как это все же делали родители, видимо, стараясь как-то обезопасить детей. Он же снабжал меня самиздатом потом. И точно так же это умение у меня выработалось. Оно, в принципе, универсально, помогает мне и сейчас.

Сергей Прохоров:

А я с отцом слушал "голоса" как себя помню. Потому что и отец слушал со старшего школьного возраста из самодельного приемника. И тоже все знали, что есть факты, которые абсолютная правда, но говорить о них нельзя. И были факты, о которых не говорили. А если случайно рассказали, то требовали немедленно забыть. Действовало. Забывал так, что вспомнить не могу. Кроме общих слов и самого факта.

Dmitrii Kouznetsov:

Про "умение внутренне насторожиться и замолчать". Не было у меня такого умения. Когда коллега меня спросил, веду ли я антисоветскую пропаганду, я ответил: - Конечно, нет! Это же запрещено!

- А если бы это не было запрещено, Вы вели бы антисоветскую пропаганду?

Только после этого я понял, что на такие вопросы отвечать не надо, насторожился и замолчал. А мог бы ответить, что если бы такая пропаганда не была запрещена, то в ней бы не было надобности, преступления советских чиновников можно было бы открыто критиковать.

Iveta Rīvāne:

В Латвии опубликовали т.н. мешки КГБ, которые тут оставили. Хотя все и понимают, что самое ценное в Москве, а эти остались по каким-то непонятным причинам. Некоторые думают, чтоб внести распри между собой... В основном период 1970-1980 годов. Сейчас есть материал для рефлексий. Картотека в свободном доступе, а дела с сообщениями - по запросу. Правда, картотека без сообщений ничего не показывает- навредил ли стукач кому нибудь. Есть люди, которые открыто про себя рассказывают, как это было. Это публикуется. Снят фильм «Люстрация» ( у нас люстрации не было в отличие от Литвы). Есть, кто все отрицает, и есть возможность через суд доказывать, что стукачом не был, но все-равно в опубликованной картотеке он есть. И что интересно, что нередко стукачами оказывались те, на которых совсем не думали. Интересно также, как один поэт признался, что рассказывал одному чекисту о настроениях в литературной среде, покаялся - а потом оказалось, что его в мешках нет. А один режиссер оказался там, того не ведая... Я живу в портовом городе и думала, что интердевочки уж непременно должны были быть в " мешках" , ан нет. В основном официанты, причем мужчины. Женщин щадили? Нельзя было работать переводчиком на предприятии, если не подписал соответствующее предложение органов... Меня удивило, что много осведомителей было в одном довольно бедном колхозе, а еще больше удивило, что лесников вербовали - готовились к партизанской войне?! Историки изучали сферу Интуриста - гиды, работники гостиниц Интуриста. Причем делалось это через отчеты- какие вопросы, кто задавал... Рассмешило требование к гиду - национальная миловидность... А если серьезно, страшно, как это система всеобщего контроля покрывала нашу жизнь. Причем не обязательно должен быть стукач, все руководители предприятий, учреждений должны были и так давать характеристики на работников, если контора глубокого бурения требовала. Сама с этим столкнулась, но директор предупредила, что мною интересуются. Стукачом можно было стать и невольно, если жаловался на что-то, вполне могли предложить «оформиться официально»... Считаю, что эту сферу надо изучать, чтоб понять, что такое тоталитаризм.

Мириам Файн:

Стукачка в нашей группе была очевидна. Но никого не сдала. Правда, и не особо при ней откровенничали...

Людмила Новикова:

Интересно, а как Вы определили?

Мириам Файн:

По необъяснимому во всех аспектах образу жизни.

Olga Smyslova:

В моем поколении уже не было. Но я очень удивилась, когда мама рассказала, что одна ее "подруга" была стукачкой еще со времен университетской группы, и все это знали (и у пары ребят были большие проблемы из-за нее в свое время). Ну и тогда стало понятно ее отношение к ней. Эту подругу приглашали в гости, она приходила, приезжала к нам на дачу, но мама скептически говорила о ней за глаза. А мне было непонятно, она со мной занималась, вязала моим куклам и вообще была вроде бы приятным человеком для меня. В 1990-е она ударилась в какое-то патриотическое движение и тут уж перестала к нам ходить. Папа мой работал в ящике и до конца жизни сохранил привычку говорить намеками. Про свою поездку в Китай говорил "наши товарищи с востока" и всякое такое. Меня в какой-то момент (вот в последние 10 лет) стало немного раздражать, что он часто не говорит прямо, и иногда у нас из-за этого случается непонимание. А потом мы столкнулись с тем, что про одну знакомую узнали, что она - современный стукач. И я обрадовалась за папу :) .

Jaugen Keppul:

Знали одного, который всё до деканата доносил, он это особо и не скрывал. Он занимал какой-то непонятный пост в комитете комсомола, потом получил красный диплом. Насчет таких, которые стучали "прямо в органы", не знаю.

Sergey Paraketsov:

В универе (МГУ) стукачи были, но их довольно быстро вычисляли и просто переставали общаться, хотя это вторая половина 1980-х - перестройка шла уже вовсю...

Людмила Новикова:

А я вот так и не могла определить стукача в коллективах где работала. Думала: эта - нет, не может, а та - тоже не может. Перебирала всех, но не могла догадаться. Хотя знала, что если коллектив достаточно большой, то кто-то есть обязательно. А в одном месте, где работала, было наоборот: эта - вполне может, а тот вообще запросто. Так и там не определила. ☺

Sergey Paraketsov:

Ну в универе было просто. Компании близкого круга людей, откровенные разговоры. Если что-то выходит за - кто-то стучит. Ну а у кого отметки незаслуженно высокие, да еще и в деканате постоянно отирается, да в компании себя не совсем адекватно ведет - ясно стукач. В универе все было прозрачно.

Елена Иваненкова:

Я тоже никогда не могла определить. Наверное, плохо разбираюсь в людях. Но вот привычка не говорить до конца откровенно перешла в подсознание...

Григоий Григорян:

Это мы после окончания университета поняли, кто из наших был - их. Они все устроились на работу в ГБ и в комсомол. А молотили мы при них все, что думали, не зная их истинного лица. Поэтому мы, самые активные поклонники радиостанции "Голос Америки" и Высоцкого, не могли нигде устроиться на нормальную работу, а загоняли нас в самые дальние дыры. Меня, например, заслали в село под Казанджиком - дыра еще та в Туркмении. Не поехал. Только через 4 года работы на стройке, это с дипломом после университета, устроился по профилю. Вот так и жили.

Jaugen Keppul:

Ага, точно, все "нормальные" работы вроде ГБ и комсомола были заняты "блатными".

Dania Yakhina:

У настоящих стукачей есть цель, ведь крысятничеством они занимаются, например, ради карьеры, сливочного места. А бывали такие, кто попадался на какой-нибудь провинности или даже уголовке, и первое, что им предлагали перед тем, как выносить решение, это согласиться делать "услуги". Поэтому работали они не афишируя своё паскудство (извиняюсь!). Помните, при Горбачёве была политика прямой демократии, народ сам мог выбрать путём голосования начальника, директора. Вот в эти времена у нас на работе мы сами выбирали ген.директора, а в службу - начальника. Пришёл выбранный наш начальник в кабинет, стал разбираться в бумажках и наткнулся на очень интересный документ! В этом документе был список фамилий, кто занимался именно этим делом: стучали или были осведомителями.

Раз в месяц у нас были обязательные тех.учёбы. Инструктор куда-то вышла, одна моя коллега, ну очень любопытная, открыла одну тетрадь на столе инструктора и сначала играючи стала читать, что написано в этой тетради. Но чем дальше вчитывалась, тем игручесть пропадала. В этой тетради мы все всё про всех узнали и о себе тоже. Фиксировался каждый наш шаг, каждое слово, каждый поступок....даже некоторые личные интимные дела.

Фу, противно!

Микола Рябий:

Стукачи были всегда, как и предатели, но в смутные времена их урожайность повышается. И сейчас их много, но простодушные люди их не замечают. Стукачей вербует начальство и власть, а она преимущественно бандитская, особенно в большинстве стран послесоветского пространства. Но это страшные люди. У меня был друг, который умер пару лет назад в возрасте 87 лет. Его отца расстреляли в 1930-х из-за того, что, работая механиком на ткацкой фабрике, пользовался немецкой инструкцией к станкам. Но для того, чтобы его убить, и требовались негодяи-стукачи. И сейчас их предостаточно, они никогда не пойдут бороться за справедливость, наоборот, они укрепляют беззаконие. Наверное, многое зависит от качества населения, которое со временем не особенно улучшилось, я об морали.

Елена Маслова (Владивосток):

Я, наверное, или глупая, или простодушная. Никогда ни за кем ничего не замечала и никогда не думала вообще на эту тему. Как-то не было повода.Только шутили про вездесущую якобы прослушку (почему-то почти все были уверены в этом). У нас в 1980-х ходила байка студенческая. Здание управления КГБ было в несколько сот метров от университета. Вот про пару студентов (я их знала по фамилии) рассказывали, что они как-то нахально и вызывающе пошутили в стенах общаги про слежку и прослушку, типа: "Вот вам, слушайте, мы вас не боимся!" Спьяну. Потом некоторое время ходили смурные, ждали вызова или задержания. Но ничего не произошло, никто их не тронул. Мораль была тогда: "не так страшен черт, как его малюют". Про стукачей узнала уже по газетам в период перестройки, и то про прошлые времена.

Карз Драйв:

В т.н. "моё время" "стукачество", конечно, было, как не быть! Но последствия его были не столь драматичны. Расстрелять никого не могли, да и сажали далеко не всех, на кого "стучали". Есть у меня и личные воспоминания о том, как в 1968 году меня КГБ вербовал.

Sergey Paraketsov (Москва, 1970е):

Моя тетя работала на телефонном узле в начальниках. Там был список, кого надо подключать на прослушку. В принципе, согласно моей тете, практически все с высшим образованием попадали в этот список. Правда, прослушивали не все время, а выборочно. Список был разбит на категории - кого как часто нужно слушать. Кого-то прослушивали и постоянно, а кого-то раз в месяц. Со слов тети, уже в 1970х технологии позволяли прослушивать квартиру просто через телефон (не звонящий, а просто стоящий в квартире). Когда мы собирались у нее дома узким кругом, она всегда отключала телефон - выдергивала штепсель из розетки. И нам рекомендовала это делать.



Вербовка.

Карз Драйв (Туркменистан, 1968):

Как меня КГБ вербовал в "стукачи". В августе 1967 года, в очередной раз потерпев неудачу при поступлении в московский вуз (на этот раз это был физфак МГУ), я по настоянию отца ("Ты еврей, - говорил он мне по телефону, - тебя в Москве не примут. Читал, что Израиль только что сделал с арабами? Нам это никогда не простят. Вернись, я тут уже договорился") приехал назад в Туркменистан и поступил на физфак Туркменского гос. университета. Но летом 1968 года, не дождавшись окончания летней экзаменационной сессии, я забрал документы и уехал поступать в МФТИ. Вот в этот короткий период обучения на первом курсе ТГУ и случилась эта история с вербовкой.

А выглядело это так. Подошел ко мне в перерыве между занятиями в университете какой-то незнакомый мужчина средних лет, вроде как преподаватель. Представился: "Пир Яллыевич" и сказал, что у него есть ко мне очень серьезный разговор, так что не могу ли я после последней пары зайти сегодня в такую-то комнату. На мой вопрос, о чем разговор, не ответил, сказал, что я узнаю позже.

А после, в тот же день, меня один мой одногруппник (кажется, Арслан Кульбатыров) спросил: "А о чем ты с Пиром Яллыевым разговаривал?" Я ему и передал разговор. А он мне: "Ты поосторожнее с ним, это куратор нашего курса от КГБ". Я, конечно, напрягся, но на встречу пошёл.

В комнате, когда я пришел, кроме Пира Яллыева находился другой мужчина, русский, который, собственно, и вёл "беседу", а Пир Яллыев больше помалкивал. Русский мужчина никак не представился, просто сказал, что он сотрудник КГБ, и заговорил со мной в том духе, что я, мол, вероятно, догадываюсь, в связи с чем я интересую его организацию. Я совершенно искренне ответил: "Не догадываюсь", и тогда он напомнил мне про мои разговоры с одноклассником Витей Голубевым. Я про них и забыл уже, шла весна 1968 года, а школу я окончил летом 1966. Два года прошло, Витя (он был старше меня на год, хоть и одноклассник) сразу после школы "загремел" в армию, я поначалу с ним переписывался, но к этому моменту переписка остановилась. А в 9 или 10 классе (не помню, в каком именно классе у нас был предмет "Обществоведение") мы с Витей слаженным дуэтом мучили вопросами преподавателя этого предмета Григория Александровича, по прозвищу "безухий", а по совместительству ещё и парторг школы (все ли тут знают слово "парторг"?). Вопросы наши касались несоответствия описываемого в учебнике социалистического строя реалиям окружающей жизни.

Я прежде всего спросил у гэбэшника, всё ли в порядке с Витей, а после того, как получил заверения, что с Витей всё хорошо, и что он даже не знает об этой нашей встрече, - я вынужден был признать, что да, вёл с Витей обсуждение несоответствия реальной окружающей жизни тому, как советский строй описывается в книгах и в СМИ, но это было так давно, и в этих разговорах не было никакого криминала. Но товарищ проявил осведомленность и сказал, что обсуждал я эти вопросы не с одним только Витей, а в присутствии группы людей, что это было что-то вроде собрания. Ну, пришлось вспомнить и это "собрание", когда мы, пятеро школьников, загорали летом 1965 года на берегу Мургаба, и зашел разговор, в котором активными участниками были я и Витя, а трое других парней (Жора и Володя Костины, а также Толя Сметанин) в основном помалкивали или отделывались короткими репликами. Я признался, что излагал на этом "собрании" свою собственную "теорию" о том, что у нас в стране - это никакой не социализм, одно сплошное воровство и беззаконие, и что путей выхода из ситуации два: первый - вступать в КПСС и пытаться изменить положение изнутри, а второй - устроить повторную социалистическую революцию, чтобы установить настоящий социалистический строй. При этом я в разговоре с гэбэшником сделал примечание, что мои впечатления основываются на впечатлениях о жизни в Туркмении, а как обстоят дела в других частях страны, я точно не знаю. Мол, надеюсь, что, может быть, там всё больше похоже на описанное в учебниках, но, скорее всего, везде творится примерно одно и то же.

"Собеседник" задал мне вопрос: кого именно я имею в виду, когда говорю о воровстве (слова "коррупция" я тогда не знал) и беззаконии. Мол, мы, КГБ, как раз и боремся с подобными явлениями, и вы, молодой человек, могли бы нам помочь. Но я ответил, что конкретная информация касается близких родственников, так что я её предоставлять не стану. Мой собеседник не настаивал, его больше интересовало, кто и что говорил на том самом "собрании". Я ответил, что вся "теория" была моя, что Витя со мной был согласен, а остальные участвовали в обсуждении вяло и без интереса.

В общем, мне предложили изложить мои показания в письменном виде, я это сделал, с облегчением отдал написанное этому русскому гэбэшнику и хотел было уйти вслед за ним, но Пир Яллыев меня задержал: "А вас, Штирлиц, я попрошу остаться".

Он стал расспрашивать меня о настроениях среди моих товарищей студентов, о том, как они относятся к событиям в Польше и Чехословакии (ввод танков в Прагу состоялся позже, и один из участников упомянутого выше "собрания", кажется, Сметанин, несколько лет спустя показывал на фотографии себя, сидящего на броне одного из этих танков. А вербовали меня чуть раньше, это был как раз пик так называемой "пражской весны", когда чехи вздумали вдруг строить у себя "социализм с человеческим лицом"). Ну, я ему ответил, что лично мне идея "человеческого лица" близка, но как к ней относятся другие студенты, я не знаю, потому что разговоров на эту тему я не слышал. Это была правда, кстати. И тут Пир мне говорит: "А вы не ждите, когда они сами заговорят. Вы сами начните обсуждение, а потом запоминайте, кто что сказал, и передавайте мне, когда мы с вами будем время от времени встречаться".

Я аж опешил от такой прямолинейности и непонимания, что перед ним сидит молодой идеалист, мечтающий о "настоящем" социализме. Но отказать ему прямо не смог, побоялся. Сказал, что мне надо подумать. На том и разошлись.

Я тут же написал письмо Вите с подробным изложением происшедшего. Через несколько дней пришло ответное, в котором он рассказал, что какой-то там мудак из солдат порылся в его тумбочке, нашел моё письмо и передал командиру, что Витю уже вызывали и провели "среди него" работу. Что он теперь моё новое письмо после прочтения разорвал, чтобы ничего такого не повторилось. В общем, не было никакого сознательного "стука", а была досадная случайность.

А Пир Яллыев после этого ещё дважды ко мне подходил: "Ну как, подумали?" В первый раз я ответил, мол, не успел пока. А во второй я сказал, что, мол, встречаться не хочу, и не о чем нам разговаривать. Сам испугался того, что сказал. Может быть, это послужило дополнительным мотивом (основными были низкий уровень преподавания и желание учиться в Москве), который побудил меня в середине июня, в разгар сессии, с двумя недосданными экзаменами, подать заявление об отчислении по собственному желанию. Декан меня сначала вразумлял, потом сказал, что документов не отдаст, но я отнес заявление в ректорат, и декан вынужден был сдаться. Но на прощание сказал: "Назад не приму, даже не пытайся".

А первого июля у меня был первый вступительный экзамен в МФТИ, я еле успел на него из-за задержки, связанной с упорством ашхабадского декана.

Людмила Новикова:

У меня вербовали дедушку. Он был профессором. После войны еще в сталинское время его вызвали в НКВД и там предъявили уже готовое дело. На него было 2 доноса: один - хорошо отзывался на лекции об одном зарубежном ученом ("низкопоклонство перед западом" и "протаскивание западных взглядов"), о чем второй - не знаю. Но главным образом ему предъявили другое. Дедушка никогда не был эсером. Но в молодости он сочувствовал земельной программе эсеров. И на каком-то студенческом митинге еще до революции за это выступал. И вот теперь, предъявив это, женщина-следователь предложила сотрудничать. Он отказался. Но не так героически: нет, и все. Он говорил, что он рассеянный профессор, который очень увлечен своей наукой, а все остальное забывает и путает. В общем создавал образ классического профессора из советских фильмов. Но отказался твердо. Его, как водится, отпустили "подумать". И больше не вызывали. Как потом оказалось, репрессировали саму женщину-следователя, которая вела его дело. Но в то время бабушка не могла спать какой-то период: слушала машины у подъезда и шаги у двери. Она считала, что просто так ему это не сойдет с рук. Поэтому, хотя у меня никого в семье не репрессировали, я понимаю, как это было близко. Только по счастливой случайности дедушка не попал в ГУЛАГ.

Карз Драйв:

Делаю вывод: в брежневские времена уровень мастерства вербовщиков сильно снизился по сравнению со сталинскими. :)

Людмила Новикова:

А как удобно: составил дело, если вербуется - хорошо, если нет - тоже хорошо, выявил замаскировавшегося врага. Думаю, про студенческий митинг у кого-нибудь из его знакомых выбили, кто знал его в те времена.

Sergey Paraketsov:

Моего деда после приговора к 10 годам лагерей (посадили его в 1941 по 1958-й) долго не отправляли на этап. Его следователь (теперь уже бывший) вызывал его несколько раз и вербовал стать "наседкой", то есть стучать на сокамерников. Взамен предлагал не отправлять деда на этап, а оставить сидеть в Москве - в Бутырке или Лефортово, где условия были лучше и работать не надо было. Кроме того обещал передачи и регулярные свидания с семьей. Дед наотрез отказался. Следователь вспылил и пообещал отправить деда в такое место, где дед и месяца не протянет... В общем, деда отправили в Воркуту на угольные шахты. Но то ли следователь имел не такую уж большую власть, то ли дед был везучий, но из лагерей он вышел через 10 лет, а потом был в ссылке в Тарусе, куда уже к нему семья ездила регулярно. Позже его реабилитировали, а умер он только в 1970-х...

Iveta Rīvāne:

Вспомнились мемуары Гурченко, там тоже был эпизод вербовки. Меня судьба миловала, видно была неинтересна для органов :). Но одного кавалера, спортсмена (борьба) вербовали, предлагали стать Агентом, именно так, с ударением на первый слог :) ... А знакомого поэта вербовали в армии через избиения, потом уже на воле - приглашали на беседы, и он не выдержал, согласился. Хотел их переиграть и всем рассказывал, что является стукачом. Реально " настучал" на другого стукача, и тогда от него отстали... Но в картотеке он есть.

Сергей Прохоров:

В стукачи по разным причинам попадали. Я знал человека, у которого не было квартиры в городе (в деревне жил), но был тяжело больной дошкольник-сын. Он его возил в больницу при любой погоде на автобусе в город за 20 километров. А если опаздывал, то приходилось километров пять идти пешком и нести мальчика на руках. И вот тогда некий чин из известной организации предложил: "А давайте мы вам поможем с квартирой и лечением сына, а вы поможете нам - будете писать отчеты об обстановке в вашем коллективе". Парень сломался. Но всех честно предупредил, на что он согласился. Предупредил, что с ним откровенничать не надо. И показал аппаратуру, которую ему выдали. Например - диктофон. Сказал: "В моём кабинете стоит вот эта хреновина. Я её обязан им показывать. Так что, если в моём кабинете я о чем-то буду спрашивать - имейте в виду". Одним словом, будто на тот свет уходил.

Людмила Новикова:

Были случаи, когда люди соглашались, но предупреждали, рискуя многим. Ведь это же не просто милая беседа с предложением, это еще и давление. Они там умеют говорить. Человек проявлял слабость в какой-то момент, соглашался, а потом, придя домой, приходил в ужас, обдумав еще раз на что он согласился. И тогда, да, предупреждал того, на кого должен стучать. И по-моему, этим искупал свое согласие. Это было даже в сталинское время, когда за нарушение согласия стучать неминуемо грозил лагерь. И вообще это разные вещи. Одно дело кадровый сотрудник, который пошел туда работать добровольно и в любой момент может уйти, даже если это и трудно. А другое дело стукач, да еще принужденный к этому. И если он честно предупреждал, то его и стукачом нельзя назвать.

Сергей Прохоров:

Нельзя. И поэтому его всё равно уважали на работе. А дамы, так и очень даже любили. Мы видимся периодически. Всегда с интересом... У него были другие грехи. Их я не люблю. А этого вроде бы и во грех никто ему не вменял.